Он быстро в комнату вошёл,
Насвистывая что-то.
И пули высыпал на стол.
И отшатнулась Лотта.
И тихо вскрикнула: - Не смей! -
И выронила блюдце.
Стоит и смотрит, как на змей,
Не смея шевельнуться.
А муж насмешливо глядит,
Плеча её касается.
- Они ручные, - говорит, -
Не бойся, не кусаются.
Они, - он пулю взял, - смотри, -
Не дрогнула рука его, -
Железка, да? А что внутри,
В рубашке обтекаемой? -
С ладони бросил на ладонь,
Потом схватил щипцами
И кверху клювом - на огонь,
На газовое пламя.
Сощурил серые глаза
Прицельно, не мигая...
И вдруг - свинцовая слеза.
Одна. Потом другая.
Ещё одна. И в тот же миг
На плитке стыли липко.
И Герман Хорст, считая их,
Не мог сдержать улыбки.
Поражена жена. И сын
Заёрзал вдруг на стуле
И, подойдя к отцу, спросил:
- А разве плачут пули?
Споткнулась, дрогнула рука
В ветвистых синих жилах.
И тишина до потолка
Все звуки обнажила,
Как будто в комнату тайком
Внесли на миг покойника.
Стучат, стучат, как молотком,
Часы на подоконнике.
И пламя сухо шелестит
Упругим синим веером.
Отец молчит. И мать молчит.
Молчат, молчат растерянно.
И только Лотта наконец
Сказала: - Что ты, Руди!
Ведь это капает свинец,
А плачут только люди,
Когда им больно, мальчик мой,
Когда им очень трудно.
И встала к Герману спиной,
Лицом - к стене посудной.
***
Уже давно, сойдя на нет,
Закат вдали разветрился.
И лунный свет, высокий свет
С наземным светом встретился.
И кто не спит, тот видит их
В подлунном полушарии
На москворецких мостовых,
На прикарпатских буровых,
В Брюсселе и в Баварии,
В больших и малых городах,
На крышах улиц сельских,
В лугах альпийских и в полях -
Простых и Елисейских.
Весь правый бок Земли залит
Их маревом трепещущим.
И Хорст не спит. Он говорит
Не о луне - о стрельбище.
О старом стрельбище. Да-да!
Как о великом чуде.
- Я то открыл, что никогда
Не открывали люди,
Там, знаешь, - кладбище свинца.
А он не разлагается.
Там - пули моего отца,
Его отца и праотца.
Мои! И сверстников моих.
Ты понимаешь, Лотта!
Представь себе, представь на миг:
Идёт, идёт пехота.
За взводом - взвод. За взводом - взвод:
Идёт. За ротой - рота.
Из года в год. Из года в год...
Ты представляешь, Лотта?
Полки, дивизии идут
С подсумками и ранцами
Туда, на стрельбище, и бьют
С отмеренной дистанции
По всем мишеням, по щитам,
Пока не врежут в яблочко...
Так вот попробуй посчитай.
Там пуль - как пуха в наволочках!
В песке - они! В корнях - они!
Там их - как зёрен в пашне!
В сигару, в палец толщины...
Ты что молчишь? - Мне страшно.
Отец убит, и брат убит.
А ты... А ты как маленький... -
И вдруг заплакала навзрыд.
- Ну-ну! Давай без паники.
Я тоже там горел в огне.
И не сгорел. Так что же мне
Рыдать?! - Он встал с постели. -
Я ж говорю не о войне,
Я говорю о деле.
Свинец! Не где-то в руднике.
А наверху. Нетронутый.
Копни песок - и он в песке.
Не пригоршня, а тонны там!
Свинца! А у меня - ключи.
Так что ж мне, плакать надо?
Свинец во много раз, учти,
Дороже винограда...
...А по ночам, когда уснёт жена,
И сын уснёт, и выглянет луна,
Он у плиты колдует не спеша,
На протвень пули сыплет из ковша.
Гудит огонь в три радужных венца -
И покидают червячки свинца
Свои личинки с винтовой резьбой.
И вот уже серебряной водой
Течёт свинец, подсвеченный слегка,
Сосульчато спадает с желобка
В чугунный таз и застывает в нём
Тяжёлым льдом.